Попытки разобраться в запутанной мысли Эмиля Чорана доставляют немало трудностей не только рядовым читателям, но и профессиональным философам и даже исследователям.
Мы побеседовали с экспертом по биографии и творчеству румынского "частного мыслителя" и постарались внести ясность во многие неочевидные и малоизвестные темы, связанные с ним.
Мы побеседовали с экспертом по биографии и творчеству румынского "частного мыслителя" и постарались внести ясность во многие неочевидные и малоизвестные темы, связанные с ним.
Бессонница, гностицизм и метафизическая маргинальность. Эмиль Чоран: Интервью с экспертом
Исследователь: Роман Гранин
Интервьюер: Марк Ермолаев
Исследователь: Роман Гранин
Интервьюер: Марк Ермолаев
Содержание
- Литература для изучения
- Классификация сочинений
- Биография
- Язык текста и опыт перевода
- Румынский национализм
- Чоран-писатель
- Стиль и поэтика
- Влияние христианства
- Религия без веры, гностицизм, апофатика
- Отношения с Шопенгауэром, Ницше и экзистенциализмом
- Аффекты Чорана
- Скрытый морализм
- Актуальность в XXI веке
- Влияние на мировоззрение гостя
- С чем гость не согласен
- Самое запоминающееся высказывание
- Заключительное слово
Книга, написанная гостем. Монография "Поэтика Эмиля Чорана", в трех томах
1. Интервьюер: Сегодня мы беседуем с исследователем, переводчиком и автором монографии «Поэтика Эмиля Чёрана» Романом Граниным. Давайте начнём с первого, самого практического вопроса: с чего лучше начать знакомство с Чораном и какая литература поможет сориентироваться в его наследии?
Исследователь: Этот вопрос принципиально зависит от цели читателя. Если интерес философский — то есть связан с вопросами смысла, нигилизма, предела мысли, — я бы рекомендовал начинать не с ранних румынских текстов, а с первого французского периода. «Précis de décomposition» («О разложении основ», 1949) остаётся порогом par excellence: здесь уже присутствует весь «канон» Чёрана — афористичность, скепсис, ирония, негативная метафизика, отказ от системы. Если же читателя интересует экзистенциальный опыт как таковой, то «На вершинах отчаяния» (1934) — юношеский, экспрессионистский, почти «крикливый» текст — позволяет увидеть исходную точку: бессонницу, телесность, отчаяние как физиологический и онтологический факт. Моими любимыми книгами являются его румынские тексты (это, наверное, профдеформация), которые я недавно закончил переводить: «Слёзы и святые» (1937), «Бревиарий побежденных» (1940). Обязательны к прочтению дневники (которые я сейчас перевожу с французского), которые он вел с 1957 по 1972. (Есть и более поздние дневники, но они не опубликованы, и судьба их рукописей неизвестна). Обязательны к прочтению. На мой взгляд, Письма (собираюсь переводить с румынского) и Интервью (буду переводить с французского).
Что касается обзорной литературы, здесь необходимо сочетать несколько уровней:
2. Интервьюер: Как тогда классифицируется его творческое наследие?
Исследователь: Классическое, но слишком грубое деление — на румынский (1932–1937) и французский (с 1949) периоды. Более продуктивна трёхчастная модель:
3.2. Второй (1960–1987): декомпозиция стиля, ирония, цинизм, молчание («Падение во время», «Злой демиург», «О злополучии рождения», «Четвертование» [прим. в русскоязычной традиции перевода используется «Разлад»]).
Тематически Чёран вращается вокруг одних узлов — время, бессонница, Бог, иллюзия, язык, — но каждый раз под иным стилистическим углом. Поэтому классификация по темам вторична по отношению к классификации по форме письма.
3. Интервьюер: Насколько биография определила его мировоззрение «частного мыслителя» и изгнанника?
Исследователь: У Чёрана биография не «объясняет» мысль, но становится её материалом. Рождение в Трансильвании в Рэшинари в семье священника, переезд в школу в Сибиу, в университет в Бухарест, стажировка в Берлине и, наконец, в докторантуру Сорбонны в Париж — это история разрыва и изгнания. Эмиграция, смена языка, добровольная маргинальность — не внешние обстоятельства, а сознательно выбранный этос. Он последовательно конструировал себя как Privatdenker — мыслителя без института, без школы, без учеников. Его изгнанничество онтологическое: он нигде не «дома», включая собственный язык. Отсюда и отказ от публичных ролей, хотя признания он мог бы достичь.
4. Интервьюер: Какую роль в этом разрыве играет язык? Чем отличается опыт чтения и перевода с румынского и французского?
Исследователь: Язык для Чёрана — не инструмент, а враг и судьба. Румынский — язык крика, телесности, избытка, национальной идентичности. Французский — язык дисциплины, аскезы, удушения, «смирительная рубашка», как он сам говорил. Это определило его поэтику: от лирического пафоса — к афористичному холоду. При переводе это различие радикально: румынские тексты требуют сохранения экспрессии, даже стилистической «неловкости»; французские — предельной точности, ритма, экономии. Переводчик балансирует между буквальностью и пастишем, между верностью тексту и верностью его внутреннему напряжению.
5. Интервьюер: Каковы были его отношения с румынским национализмом, о которых так много спорят?
Исследователь: В 1930-е годы Чёран действительно сблизился с праворадикальным дискурсом, с «Железной гвардией». Однако это сближение носило экзальтированно-метафизический, а не прагматически-политический характер. В «Преображении Румынии» (1936) он искал в национализме форму тотального жеста, отчаянную попытку преодолеть историческую несостоятельность нации, «выпрыгнуть в историю». Его восхищение Гитлером было восхищением «динамической силой», а не идеологией. Позднее (в неопубликованном французском эссе «Моя страна») он отречется от того периода, называя его «юношеским безумием» и интеллектуальной катастрофой. Его последующий универсальный скепсис во многом — реакция на этот опыт.
Исследователь: Этот вопрос принципиально зависит от цели читателя. Если интерес философский — то есть связан с вопросами смысла, нигилизма, предела мысли, — я бы рекомендовал начинать не с ранних румынских текстов, а с первого французского периода. «Précis de décomposition» («О разложении основ», 1949) остаётся порогом par excellence: здесь уже присутствует весь «канон» Чёрана — афористичность, скепсис, ирония, негативная метафизика, отказ от системы. Если же читателя интересует экзистенциальный опыт как таковой, то «На вершинах отчаяния» (1934) — юношеский, экспрессионистский, почти «крикливый» текст — позволяет увидеть исходную точку: бессонницу, телесность, отчаяние как физиологический и онтологический факт. Моими любимыми книгами являются его румынские тексты (это, наверное, профдеформация), которые я недавно закончил переводить: «Слёзы и святые» (1937), «Бревиарий побежденных» (1940). Обязательны к прочтению дневники (которые я сейчас перевожу с французского), которые он вел с 1957 по 1972. (Есть и более поздние дневники, но они не опубликованы, и судьба их рукописей неизвестна). Обязательны к прочтению. На мой взгляд, Письма (собираюсь переводить с румынского) и Интервью (буду переводить с французского).
Что касается обзорной литературы, здесь необходимо сочетать несколько уровней:
- биографический (Илинка Зарифополь-Джонстон);
- философский (П. Боллон, О. Демарс);
- политико-контекстуальный (Марта Петреу, Александра Линель-Лавастин);
- поэтико-стилистический (О. Шевалье, Д. Барон, а также монография Р.С. Гранина «Поэтика Эмиля Чёрана» (2025), дающая системный анализ через призму деконструкции автора и генезиса текста).
2. Интервьюер: Как тогда классифицируется его творческое наследие?
Исследователь: Классическое, но слишком грубое деление — на румынский (1932–1937) и французский (с 1949) периоды. Более продуктивна трёхчастная модель:
- Румынский период — экспрессионистский, лирический, метафизически экзальтированный, политически скомпрометированный. Сюда входит «Румынское пятикнижие».
- Переходный период (1940–1949) — тексты-фронтиры, черновики, письма, внутренний кризис языка и идентичности.
- Французский период, который делится на:
3.2. Второй (1960–1987): декомпозиция стиля, ирония, цинизм, молчание («Падение во время», «Злой демиург», «О злополучии рождения», «Четвертование» [прим. в русскоязычной традиции перевода используется «Разлад»]).
Тематически Чёран вращается вокруг одних узлов — время, бессонница, Бог, иллюзия, язык, — но каждый раз под иным стилистическим углом. Поэтому классификация по темам вторична по отношению к классификации по форме письма.
3. Интервьюер: Насколько биография определила его мировоззрение «частного мыслителя» и изгнанника?
Исследователь: У Чёрана биография не «объясняет» мысль, но становится её материалом. Рождение в Трансильвании в Рэшинари в семье священника, переезд в школу в Сибиу, в университет в Бухарест, стажировка в Берлине и, наконец, в докторантуру Сорбонны в Париж — это история разрыва и изгнания. Эмиграция, смена языка, добровольная маргинальность — не внешние обстоятельства, а сознательно выбранный этос. Он последовательно конструировал себя как Privatdenker — мыслителя без института, без школы, без учеников. Его изгнанничество онтологическое: он нигде не «дома», включая собственный язык. Отсюда и отказ от публичных ролей, хотя признания он мог бы достичь.
4. Интервьюер: Какую роль в этом разрыве играет язык? Чем отличается опыт чтения и перевода с румынского и французского?
Исследователь: Язык для Чёрана — не инструмент, а враг и судьба. Румынский — язык крика, телесности, избытка, национальной идентичности. Французский — язык дисциплины, аскезы, удушения, «смирительная рубашка», как он сам говорил. Это определило его поэтику: от лирического пафоса — к афористичному холоду. При переводе это различие радикально: румынские тексты требуют сохранения экспрессии, даже стилистической «неловкости»; французские — предельной точности, ритма, экономии. Переводчик балансирует между буквальностью и пастишем, между верностью тексту и верностью его внутреннему напряжению.
5. Интервьюер: Каковы были его отношения с румынским национализмом, о которых так много спорят?
Исследователь: В 1930-е годы Чёран действительно сблизился с праворадикальным дискурсом, с «Железной гвардией». Однако это сближение носило экзальтированно-метафизический, а не прагматически-политический характер. В «Преображении Румынии» (1936) он искал в национализме форму тотального жеста, отчаянную попытку преодолеть историческую несостоятельность нации, «выпрыгнуть в историю». Его восхищение Гитлером было восхищением «динамической силой», а не идеологией. Позднее (в неопубликованном французском эссе «Моя страна») он отречется от того периода, называя его «юношеским безумием» и интеллектуальной катастрофой. Его последующий универсальный скепсис во многом — реакция на этот опыт.
Корнелиу Кодряну, глава румынских националистов, "Железной гвардии"
6. Интервьюер: Каково же его влияние как писателя?
Исследователь: Чёран — писатель философского предела. Он получил одну литературную премию в Румынии, и четыре во Франции, от трех последних отказавшись, что соответствовало его представлениям об этосе частного мыслителя. Его влияние не институционально, а диффузно: он формирует чувствительность, стиль мышления, тон. Его читают философы, писатели, поэты, но у него почти нет «учеников» в строгом смысле. Во Франции он стал фигурой культурного подполья; в Восточной Европе — символом радикальной честности; сегодня — автором, к которому возвращаются в эпоху кризиса больших нарративов.
7. Интервьюер: В чём особенности его уникального стиля и поэтики?
Исследователь: Ключевые формы: афоризм, фрагмент, парадокс. Ключевые тропы: инверсия, отрицание, гипербола, самоирония. Но главное — это инсценировка отказа от стиля, от автора, от письма. Его письмо — это декомпозиция: сознательный распад языка, приближение к молчанию. Он пишет так, как будто письмо — ошибка, за которую приходится расплачиваться. Даже в поздней иронии сохраняется эмоциональная интенсивность, превращённая в литературный жест.
8. Интервьюер: Как на него повлияло христианство?
Исследователь: Так же, как и на Ницше, сына пастора. Чёран (сын православного священника — протопопа) — богоборец без Бога. Христианство для него — центральный, но травматический горизонт. Он одержим Богом, но не может верить. Религиозные темы — Иов, грех, изгнание из Рая, апокалипсис, мистики и святые — представлены в негативном ключе, как формы предельного отчаяния. Его тексты можно назвать негативной молитвой, диалогом с отсутствующим адресатом.
9. Интервьюер: Значит, его можно считать религиозным мыслителем без веры? Как с этим связаны гностицизм и апофатика?
Исследователь: Безусловно. Его мысль структурно религиозна: она вращается вокруг тем греха, искупления, конца света, но лишена надежды. Это «негативная теология» для атеиста, где Бог заменён пустотой. Он близок к гностическому взгляду на мир как на творение злого демиурга («Злой демиург», 1969) и к апофатическому методу: отрицание всех позитивных концепций (Бог, история, прогресс) как единственный способ говорить об истине («Слёзы и святые», 1937). Его пессимизм имеет метафизические корни: мир — ошибка, страдание — сущность бытия.
Исследователь: Чёран — писатель философского предела. Он получил одну литературную премию в Румынии, и четыре во Франции, от трех последних отказавшись, что соответствовало его представлениям об этосе частного мыслителя. Его влияние не институционально, а диффузно: он формирует чувствительность, стиль мышления, тон. Его читают философы, писатели, поэты, но у него почти нет «учеников» в строгом смысле. Во Франции он стал фигурой культурного подполья; в Восточной Европе — символом радикальной честности; сегодня — автором, к которому возвращаются в эпоху кризиса больших нарративов.
7. Интервьюер: В чём особенности его уникального стиля и поэтики?
Исследователь: Ключевые формы: афоризм, фрагмент, парадокс. Ключевые тропы: инверсия, отрицание, гипербола, самоирония. Но главное — это инсценировка отказа от стиля, от автора, от письма. Его письмо — это декомпозиция: сознательный распад языка, приближение к молчанию. Он пишет так, как будто письмо — ошибка, за которую приходится расплачиваться. Даже в поздней иронии сохраняется эмоциональная интенсивность, превращённая в литературный жест.
8. Интервьюер: Как на него повлияло христианство?
Исследователь: Так же, как и на Ницше, сына пастора. Чёран (сын православного священника — протопопа) — богоборец без Бога. Христианство для него — центральный, но травматический горизонт. Он одержим Богом, но не может верить. Религиозные темы — Иов, грех, изгнание из Рая, апокалипсис, мистики и святые — представлены в негативном ключе, как формы предельного отчаяния. Его тексты можно назвать негативной молитвой, диалогом с отсутствующим адресатом.
9. Интервьюер: Значит, его можно считать религиозным мыслителем без веры? Как с этим связаны гностицизм и апофатика?
Исследователь: Безусловно. Его мысль структурно религиозна: она вращается вокруг тем греха, искупления, конца света, но лишена надежды. Это «негативная теология» для атеиста, где Бог заменён пустотой. Он близок к гностическому взгляду на мир как на творение злого демиурга («Злой демиург», 1969) и к апофатическому методу: отрицание всех позитивных концепций (Бог, история, прогресс) как единственный способ говорить об истине («Слёзы и святые», 1937). Его пессимизм имеет метафизические корни: мир — ошибка, страдание — сущность бытия.
Гностицизм - древняя философско-религиозная традиция "внутреннего знания"
10. Интервьюер: Как он связан с линией Шопенгауэра и Ницше? И можно ли его отнести к экзистенциалистам?
Исследователь: Он наследует Шопенгауэру (пессимизм, воля как источник страдания) и Ницше (критика морали, истории, афористический стиль), но радикальнее в отрицании. У него нет ни «сверхчеловека», ни «вечного возвращения», ни воли к власти — только воля к бессилию. Чёран прежде всего скептик, скептик настолько, что даже сомневается признавать себя нигилистом. Его мир — окончательный крах. С экзистенциализмом он близок тематически (отчаяние, абсурд), но далёк методологически. Чёран не верит в «проект», «аутентичность» или «солидарность». Его герой — «частный мыслитель», который мыслит вне истории, вне общества, вне надежды.
11. Интервьюер: Какие аффекты движут его мыслью и текстом?
Исследователь: Ключевые аффекты: отчаяние (как онтологическое состояние), бессонница (форма бодрствования, приводящая к ясности-в-мучении), ирония (защитный механизм), гнев (в ранний период). Чёран не просто описывает их — он пишет ими. Они становятся материалом письма, его ритмом, его дыханием. Румынский психоаналитик Валентин Прототопеску написал докторскую диссертацию «Чёран в зеркалах: попытка психоанализа», посвященные классическим психоаналитическим темам (эдипов комплекс, отношение к власти отца, отношения с матерью и женщинами). На мой взгляд, она слишком прямолинейна и слишком ангажирована своей психоаналитической методологией.
12. Интервьюер: Является ли он, при всей его радикальности, тайным моралистом?
Исследователь: Да, но моралистом отрицательным. Его радикальный антиморализм имеет этическое измерение. Отказ от лжи, утешения, иллюзий — это форма интеллектуальной честности, жестокой, но очищающей. Его «безнравственность» — это мораль последней искренности.
13. Интервьюер: Почему Чоран снова востребован в XXI веке?
Исследователь: Потому что он писал изнутри краха, а не о нём. В эпоху кризиса больших нарративов (прогресс, история, религия), экзистенциальной неуверенности, его бескомпромиссный пессимизм и отказ от утешительных иллюзий оказываются поразительно актуальными. Он — голос, который не обещает выхода, и в этой чистоте отказа сегодня видят особую правду.
Исследователь: Он наследует Шопенгауэру (пессимизм, воля как источник страдания) и Ницше (критика морали, истории, афористический стиль), но радикальнее в отрицании. У него нет ни «сверхчеловека», ни «вечного возвращения», ни воли к власти — только воля к бессилию. Чёран прежде всего скептик, скептик настолько, что даже сомневается признавать себя нигилистом. Его мир — окончательный крах. С экзистенциализмом он близок тематически (отчаяние, абсурд), но далёк методологически. Чёран не верит в «проект», «аутентичность» или «солидарность». Его герой — «частный мыслитель», который мыслит вне истории, вне общества, вне надежды.
11. Интервьюер: Какие аффекты движут его мыслью и текстом?
Исследователь: Ключевые аффекты: отчаяние (как онтологическое состояние), бессонница (форма бодрствования, приводящая к ясности-в-мучении), ирония (защитный механизм), гнев (в ранний период). Чёран не просто описывает их — он пишет ими. Они становятся материалом письма, его ритмом, его дыханием. Румынский психоаналитик Валентин Прототопеску написал докторскую диссертацию «Чёран в зеркалах: попытка психоанализа», посвященные классическим психоаналитическим темам (эдипов комплекс, отношение к власти отца, отношения с матерью и женщинами). На мой взгляд, она слишком прямолинейна и слишком ангажирована своей психоаналитической методологией.
12. Интервьюер: Является ли он, при всей его радикальности, тайным моралистом?
Исследователь: Да, но моралистом отрицательным. Его радикальный антиморализм имеет этическое измерение. Отказ от лжи, утешения, иллюзий — это форма интеллектуальной честности, жестокой, но очищающей. Его «безнравственность» — это мораль последней искренности.
13. Интервьюер: Почему Чоран снова востребован в XXI веке?
Исследователь: Потому что он писал изнутри краха, а не о нём. В эпоху кризиса больших нарративов (прогресс, история, религия), экзистенциальной неуверенности, его бескомпромиссный пессимизм и отказ от утешительных иллюзий оказываются поразительно актуальными. Он — голос, который не обещает выхода, и в этой чистоте отказа сегодня видят особую правду.
Одно из главных исторических событий, обусловившее "кризис" — Вторая мировая война
14. Интервьюер: Как он повлиял на ваше личное мировоззрение?
Исследователь: Чтение Чёрана научило меня видеть в пессимизме не тупик, а форму ясности. Его мысль — это радикальная честность перед лицом бессмысленности, которая, парадоксальным образом, может давать силы жить и мыслить дальше. Он преподал урок недоверия к большим словам и уважения к молчанию. При знакомстве с ним, я все больше убеждался, что он — мой альтер эго, а читая докторские диссертации о нем, у меня было ощущение, что я прохожу курс самоанализа, очень тревожащее чувство, думаю, оно чем-то схоже с инициатическими практиками.
15. Интервьюер: Есть ли мысль, с которой вы не можете примириться?
Исследователь: Есть для меня лично, отца двоих детей, мысли Чёрана, с которыми я не могу согласиться — прежде всего это его радикальный антинатализм. Все остальные его идеи для меня лично — это метафоры метанарратива. А исследование его идей и его самого — это пугающее травмирующее прохождение курса самоанализа (покаяния без причащения).
16. Интервьюер: Какое его высказывание запомнилось больше всего?
Исследователь: «Мы живем не в стране, а в языке, наша родина — язык».
17. Интервьюер: действительно, очень пронзительная и вместе с тем радикальная мысль. В духе Чорана. Не хотите сказать о Чоране что-то напоследок? Без вопроса, а как желаете, так, как он близок лично Вам.
Исследователь: Да, вот рассказ более личный: мой милый Эмиль или драма беспощадной ясности.
Я пришёл к Чёрану не как к философу в академическом смысле, а как к опыту — опыту мысли, которая отказывается быть полезной, как к своему alter ego. Его тексты не объясняют мир и не предлагают выхода; они лишь делают невозможным самообман. Именно в этом заключается их притягательная и тревожащая сила.
Чем дольше его читаешь, тем яснее становится: его философия строится не на темах, а на жесте отказа. Отказа от истории, от прогресса, от коллективных иллюзий, от спасения. Даже его краткий флирт с национализмом в 1930-е годы — не политическая позиция, а симптом отчаяния, попытка вырваться из ощущения исторической ничтожности. Позднее он отрекается от этого опыта с беспощадной честностью («я всегда искренне отстаивал идеи, в которые не верил»).
Чёран многому обязан Марку Аврелию, Паскалю, Кьеркегору, Шопенгауэру, Ницше, Шестову, но идёт дальше них — в сторону окончательного отрицания. У него нет ни воли к жизни, ни воли к власти, ни вечного возвращения («сегодня ночью с отчаянием понял, что не могу поверить в вечное возвращение»). Экзистенциализм кажется ему слишком утешительным. Он предпочитает одиночество «частного мыслителя» (с его этосом метафизических маргинальности, номадства, апратридства), который не предлагает примирения ни с чем.
Больше всего в Чёране меня поражает его честность. Он не утешает, не обнадёживает, не морализирует — и именно поэтому его тексты обладают странной очищающей силой. Они не учат жить, но учат не лгать себе.
Интервьюер: Спасибо за продуктивную беседу. Мы осветили много важных тем и моментов, о которых редко говорят. Однако этот диалог лишь приоткрывает глубину и сложность фигуры Чорана — мыслителя, который превратил собственное страдание в философию, а распад стиля — в форму высшего сопротивления.
Исследователь: Чтение Чёрана научило меня видеть в пессимизме не тупик, а форму ясности. Его мысль — это радикальная честность перед лицом бессмысленности, которая, парадоксальным образом, может давать силы жить и мыслить дальше. Он преподал урок недоверия к большим словам и уважения к молчанию. При знакомстве с ним, я все больше убеждался, что он — мой альтер эго, а читая докторские диссертации о нем, у меня было ощущение, что я прохожу курс самоанализа, очень тревожащее чувство, думаю, оно чем-то схоже с инициатическими практиками.
15. Интервьюер: Есть ли мысль, с которой вы не можете примириться?
Исследователь: Есть для меня лично, отца двоих детей, мысли Чёрана, с которыми я не могу согласиться — прежде всего это его радикальный антинатализм. Все остальные его идеи для меня лично — это метафоры метанарратива. А исследование его идей и его самого — это пугающее травмирующее прохождение курса самоанализа (покаяния без причащения).
16. Интервьюер: Какое его высказывание запомнилось больше всего?
Исследователь: «Мы живем не в стране, а в языке, наша родина — язык».
17. Интервьюер: действительно, очень пронзительная и вместе с тем радикальная мысль. В духе Чорана. Не хотите сказать о Чоране что-то напоследок? Без вопроса, а как желаете, так, как он близок лично Вам.
Исследователь: Да, вот рассказ более личный: мой милый Эмиль или драма беспощадной ясности.
Я пришёл к Чёрану не как к философу в академическом смысле, а как к опыту — опыту мысли, которая отказывается быть полезной, как к своему alter ego. Его тексты не объясняют мир и не предлагают выхода; они лишь делают невозможным самообман. Именно в этом заключается их притягательная и тревожащая сила.
Чем дольше его читаешь, тем яснее становится: его философия строится не на темах, а на жесте отказа. Отказа от истории, от прогресса, от коллективных иллюзий, от спасения. Даже его краткий флирт с национализмом в 1930-е годы — не политическая позиция, а симптом отчаяния, попытка вырваться из ощущения исторической ничтожности. Позднее он отрекается от этого опыта с беспощадной честностью («я всегда искренне отстаивал идеи, в которые не верил»).
Чёран многому обязан Марку Аврелию, Паскалю, Кьеркегору, Шопенгауэру, Ницше, Шестову, но идёт дальше них — в сторону окончательного отрицания. У него нет ни воли к жизни, ни воли к власти, ни вечного возвращения («сегодня ночью с отчаянием понял, что не могу поверить в вечное возвращение»). Экзистенциализм кажется ему слишком утешительным. Он предпочитает одиночество «частного мыслителя» (с его этосом метафизических маргинальности, номадства, апратридства), который не предлагает примирения ни с чем.
Больше всего в Чёране меня поражает его честность. Он не утешает, не обнадёживает, не морализирует — и именно поэтому его тексты обладают странной очищающей силой. Они не учат жить, но учат не лгать себе.
Интервьюер: Спасибо за продуктивную беседу. Мы осветили много важных тем и моментов, о которых редко говорят. Однако этот диалог лишь приоткрывает глубину и сложность фигуры Чорана — мыслителя, который превратил собственное страдание в философию, а распад стиля — в форму высшего сопротивления.
Эмиль Чоран и Поль Вале
Чтобы не пропустить наши публикации, переходи на VK, Telegram и YouTube Софоса!
