Предисловие от переводчика

Статья, перевод которой мы представляем вниманию читателя ниже, вошла в состав сборника Вашингтонского университета, посвященного философской культуре Румынии XX века.

На наш взгляд, этот текст один из немногих содержит детальный анализ философских взглядов Чорана с должным вниманием к их внутренней противоречивости и непоследовательности. Даже более точным будет сказать, что именно антисистемность сочинений Чорана и неконсистентность его наследия и составляет основной предмет анализа в статье.

Исследуя различия в стиле и подвижках мировоззрения, Чиприан Вэлкан, профессор факультета гуманитарных и социальных наук Университета Аурел Влайку в Араде, выделяет два этапа — или периода — в мысли Чорана.

1. Хронологически первый ницшеанский этап — «юношеское безумие», исполненное надежд и устремлений. Романтический мятеж против культуры и философии, пребывающих в кризисе, делает молодого румынского интеллектуала союзником Ницше, Ницше же выступает духовным наставником Чорана в этот период.
2. Второй этап — французский. Франция имеет поистине определяющее значение в судьбе и творчестве Чорана: растворение в ее культуре и языке означало для него полный отказ от юношеских амбиций и метафизическое убийство автора румынских сочинений. Поэтому отсылка в названии этапа к франкофонной культурной среде — не просто географическое и филологическое указание, но такой же весомый концептуальный ориентир, как и мысль Ницше.

На основе оптики двух философских вех автор принимает положение, важное для анализа текстов Чорана. Он предлагает рассматривать его мысль как реализацию глубоко личных устремлений, в соответствии с которым выстраивается беспокойный философский поиск.

В этом отношении ницшеанский период представляет особый интерес: во-первых, такая постановка вопроса созвучна ницшеанскому генеалогическому методу, а во-вторых — она позволяет внести ясность в неизменно актуальную тему заочного диалога Ницше и Чорана. Объяснение обретает глубину именно благодаря тому, что оно принимает во внимание не только отдельные высказывания, но и аффекты автора. Темперамент как подоплёка философских взглядов выходит здесь на первый план, создавая образ мыслителя как глашатая внутренней борьбы сил. Такой подход адекватен духу сочинений самого Чорана, поскольку обращается именно к мотивам его взаимодействия с ницшеанской мыслью. Из-за этого рассуждения, перекликающиеся с Ницше, предстают не просто заимствованием и пересказом, но взыванием к близкому по духу мировоззрению с целью подготовить — подобно оружию, разящему того, кто столкнулся с ним — высказывание о жизни, еще более пугающей и запутанной.

В таком анализе сходства и различия Чорана и Ницше становятся видны особенно отчетливо. Читатель наблюдает за выражением внутреннего опыта двух расходящихся в своей интуиции романтиков, посмевших вглядеться вглубь хаоса.

Ермолаев М. С.

Эмиль Чоран родился 8 апреля 1911 года в Рэшинари, комунне близ Сибиу, в регионе Румынии, что вплоть до 1918 года входил в состав Австро-Венгерской империи. Его отец, Эмилиан [Эмиль] Чоран [рум. Emilian Cioran]¹, был православным священником, а мать, Эльвира Команичиу [рум. Elvira Comaniciu], происходила из семьи нотариуса, получившего баронский титул за выдающиеся заслуги². Детство Чоран провел среди живописных пейзажей Рэшинари. В возрасте десяти лет он начал посещать занятия в средней школе имени Георгия Лазэра³ в Сибиу, в который его семья позже переехала в 1924 году. В 1926 году, в возрасте 15 лет, юный Эмиль начал увлеченное погружение в литературу и философию: его заметки того периода изобилуют цитатами Лихтенберга, Шопенгауэра, Ницше, Дидро, Бальзака, Флобера, Соловьева, Тагора и Достоевского.

С 1928 по 1932 годы Чоран проходил обучение в литературном отделении философского факультета Бухарестского университета, особенно интересуясь Зиммелем, Ницше, Шопенгауэром, Дильтеем; не обделяя при этом вниманием и Кьеркегора, Бергсона и Шестова. Итогом его исследований в период обучения в университете стала диссертация об интуитивизме Бергсона. Начиная с 1931 года он опубликовал многочисленные статьи и эссе в таких периодических изданиях, как Mişcarea, Discobolul, Azi, Vremea, Gândirea, Calendarul, Floarea de foc, Acţiunea. С 1933 по 1935 годы он проживал в Берлине, получая стипендию Фонда Гумбольдта, и в 1936 годстал преподавателем философии в гимназии имени Андрея Шагуны в Брашове⁴.

В 1937 году Чоран уехал в Париж, где по продленной вплоть до 1944 года программе был стипендиатом Французского института в Бухаресте.
После 1945 года он лишь ненадолго возвращался в Румынию⁵, предпочитая жить в изгнании. В Париже он вел образ жизни маргинала, человека на периферии общества, живущего на случайные заработки. Поначалу он жил в дешевых отелях Латинского квартала, а затем, в 1960 году⁶, наконец остановился на ставшей известной мансарде в доме 21 по улице де л’Одеон, где оставался вплоть до своей смерти в 1995 году.

1934 год стал для Чорана временем публикации первого печатного издания; за первой книгой «На вершинах отчаяния» (Pe culmile disperării)последовали пять сочинений на румынском языке:

1.    Книга заблуждений (Cartea amăgirilor), Бухарест, 1936 г.;
2.    Преображение Румынии (Schimbarea la faţă a României), Бухарест, 1936 г.;
3.    Слезы и святые (Lacrimi şi sfinţi), Бухарест, 1937 г.;
4.    Сумерки мыслей (Amurgul gândurilor), Сибиу, 1940 г.;
5.    Наставление в страсти (Îndreptar pătimaş)⁷, Бухарест, 1991 г.

Затем были опубликованы еще 10 сочинений на французском языке:

1.    Краткая история распада (Précis de decomposition), Париж, 1949 г.;
2.    Горькие силлогизмы (Syllogismes de l’amertume), Париж, 1952 г.;
3.    Искушение существованием (La tentation d’exister), Париж, 1956 г.;
4.    История и утопия (Histoire et utopie), Париж, 1960 г.;
5.    Падение во время (La chute dans le temps), Париж, 1964 г.;
6.    Злой демиург (Le mauvais Démiurge), Париж, 1969 г.;
7.    О злополучии появления на свет (De l’inconvénient d’être né), Париж, 1973 г.;
8.    Разлад (Ecartèlement), Париж, 1979 г.;
9.    Упражнения в восхищении (Exercices d’admiration), Париж, 1986 г.;
10.  Признания и проклятия (Aveux et anathèmes), Париж, 1987 г.

Посмертно были опубликованы:

1.    Моя страна (Mon Pays/ Ţara mea), Бухарест, 1996 г.;
2.    Записные книжки (Cahiers), Париж, 1997 г.;
3.    Таламанкская тетрадь (Cahier de Talamanca)⁸, Париж, 2000 г.

Ницшеанский этап Чорана

Отличия румынских и французских работ Чорана часто не удостаивались должного внимания со стороны его интерпретаторов. Определенно, они были чересчур привержены идее единства его мышления, подразумевая, что его увлечения и интересы оставались неизменными на протяжении всей жизни. Согласно этому мнению, отличия проявляются только на стилистическом уровне, где зачастую беспечное и подчеркнуто лирическое письмо ранних текстов сменяется сдержанными и элегантными формулировками, принадлежащими одному из главных мастеров слова французской прозы ХХ века. Возможно, на формирование этого неточного представления повлияли свидетельства самого Чорана. В своих сочинениях, равно как и в интервью, он настаивал на существовании естественного ядра своих творческих стимулов в противовес непостоянству взгляда, которое нетрудно заметить в его работах. Он неизменно повторял, что его мировоззрение почти полностью сформировалось к двадцати годам и не подвергалось при этом никаким значимым преобразованиям.

В действительности положение дел абсолютно иное. Работы Чорана как нельзя лучше выражают противоречивый дух, обращенный к множеству квази-сверхценных тем. Постоянно меняется и его подход к этим темам. Хотя интересы Чорана как мыслителя остаются неизменными, их соотношение с центральными мотивами его рефлексии значительно изменяется, из-за чего становится невозможным установить преемственность между его ранними и зрелыми работами. Скорее можно утверждать, что франкоязычные работы Чорана — это почти что систематическое и целенаправленное отречение от всех убеждений и духовных доктрин румынских сочинений, беспощадное уничтожение идолов, воздвигнутых в юношеском безумии. Чоран словно сражался с самим собой. Знаменитая формула «мыслить против себя» была вынесена в заголовок блестящего эссе, вошедшего в состав «Искушения существованием», а затем — позаимствована Сьюзен Сонтаг в качестве характеристики философского почерка самого эссеиста. Соответственно, позднее творчество можно понимать как непрерывную и ожесточенную борьбу с собственным юношеским «Я», еще недостаточно опытным, чтобы выстроить вокруг себя барьер скептицизма и отринуть все искусительные голоса, которыми говорят иллюзии, порожденные существованием в мире.

Молодой Чоран воспринял тексты Ницше с воодушевлением, используя их чтобы узаконить свою исконную потребность ставить под сомнение и подрывать всякую определенность. Он очень быстро отстранился от моделей, которые предлагает классическая философия — почтительное отношение к философской системе и определенный тип дискурса, принимаемый как единственно верный — чтобы взяться за размышления о существовании. Чоран следовал типу философии, который исповедовал Ницше, не только потому что он соответствует его собственной стратегии по разгадыванию структуры мира, но и из-за того, что он содержит значительный потенциал для восстания против традиционных утверждений метафизики.

Влияние Ницше на раннее творчество Чорана далеко не поверхностно и не сводится к фасаду, прикрывающему главенство других философских доктрин. Оно имеет место на всех уровнях его ранних работ, выступает постоянным упорядочивающим элементом в беспокойной динамике его мышления, служит точкой отсчета для размышлений и занимает главенствующее положение в мировоззрении в целом. Однако это влияние практически сходит на нет в самых поздних сочинениях. Чоран отстраняется от ницшеанского мышления, и это можно считать последствием настоящего поворота (Kehre)⁹, который ознаменовал переход от румынского этапа к французскому. Этот поздний период, помимо очевидных нестыковок [между философскими утверждениями, а также — между политическими высказываниями]¹⁰, и схожести затрагиваемых тем, примечателен тем, что само его мышление претерпевает существенные изменения. Таким образом, Чоран принял взгляды, во многих отношениях прямо противоположные убеждениям юности.

Онтологический горизонт, близкий Чорану в молодости, отражает его холерический темперамент и сильную приверженность трагическому героизму. Это мировоззрение ценит рвение, самопожертвование, мужество и силу больше, чем рафинированные и близкие к софизмам игры ума и едва уловимые оттенки смысла, которые тот обнаруживает. Именно по этой причине неверно считать, что воззрения Чорана продиктованы размышлениями о бесчисленных факторах, вмешивающихся в отношения между экзистенцией и эссенцией¹¹ (курсив мой. — М. Е.). Они не сводятся и к размышлениям о чистом бытии или том, как его различные проявления могут быть разъяснены с помощью категорий. Напротив, Чоран всецело движим интересом к схватыванию жизни как таинства¹² (курсив мой. — М. Е.). Жизнь — с заглавной буквы, Жизнь как онтологический принцип, составляет для него предмет особого внимания: он твердо убежден, что его предназначение — быть созвучным неопосредованной переполняющей мощи жизни, её иррациональной и надындивидуальной природе.

Согласно Чорану, подноготная существования состоит из темных превращений, хаотичных и противоречивых порывов, непрерывного противоборства между созиданием и разрушением, навязыванием определённых форм и их неизбежным преодолением. Мир отнюдь не гармоничный, симметричный и телеологически управляемый; им движет беспощадная необходимость эволюции и бесконечного преобразования, жестокость процесса, который развивается фатально, без цели и смысла: «Истинная диалектика жизни — демоническая и агоническая; перед ней жизнь предстает как извивающаяся в вечной ночи, озаряемой фосфоресценциями, призванными лишь усилить тайну». Взгляд Чорана на анархическую суматоху жизни, её бредовый и варварский ритм перекликается с многочисленными ницшеанскими текстами, говорящими о бездне существования, о пугающей магме, которая кипит и бурлит за хрупкими творениями интеллекта, которые делают возможной повседневную жизнь.

В случае Чорана эта драматическая картина бесконечного взаимодействия сил, лежащих в основе существования, подкрепляет видение, вдохновленное трагическим героизмом, которое противостоит как оптимистическим теориям, говорящим о предназначении Вселенной, так и зачастую апокалиптическим заявлениям пессимистов. Отвергая пассивность, однообразие и смирение, Чоран выдвигал на всеобщее обозрение противостояние между испытаниями жизни и возвышенным принятием их последствий. Если в случае Ницше провозглашение amor fati [любви к року] является следствием его парадоксальной идеи вечного возвращения и того значения, которое он придаёт воле к власти (курсив мой. — М. Е.), то Чоран занял позицию возможности синтеза оптимизма и пессимизма, в котором они оба будут преодолены.

Решение, которое позволяет Чорану смотреть в лицо ритмам космоса и находить среди них свое место, заключается в интенсификации жизни, обожествлении ее парадоксального каннибализма, принятии ужасов и динамических взрывов, из которых состоит жизненный поток: «Братья мои, да будет ваша жизнь столь интенсивной, чтобы вы умирали и рассыпались о неё. Умрите от жизни! Разрушьте свою жизнь! Кричите от воя жизни внутри вас, пойте в последних песнях последние вихри вашей жизни!». Этот избыток жизненности, этот восторженный вход в вихрь существования — единственный способ, посредством которого человек может вести достойную жизнь. Постижение бессмысленности является не оправданием отчаяния, но особым средством, благодаря которому человек становится сильнее и решается встретить совокупность событий, посланных ему судьбой, всем своим существом — без раскаяния и оговорок. Раз он уже стал заложником чудовищного мирового спектакля, подобно рядовому актеру в иррациональной космической драме, он просто-напросто наслаждается жизнью.

В отсутствие философии, готовой утверждать значимость жизни, нехватке той самой «философии Да», о которой говорил Ницше, Чоран прибегал к риторике, достаточно близкой лиризму «Так говорил Заратустра». Он не переставал провозглашать необходимость обожать жизнь, становиться идолопоклонниками самого процесса жизни: «Тысячу раз придется сказать, что любить можно лишь Жизнь, чистую жизнь, чистый акт проживания; что мы держимся за ничто нитью нашего сознания». С этой точки зрения единственный смертный грех — это обесценивание жизни, препятствование её бессознательной энергии средствами рациональности, которые ставят под сомнение её смысл и стремятся оспорить её абсолютную ценность как цели самой по себе: «Виновное сознание — это результат добровольных или вынужденных посягательств на жизнь. Все то, что не было моментами экстаза перед лицом жизни, сложилось в бесконечную вину сознания».

Единственный способ уловить таинство жизни — это безраздельная направленность на шествие явлений, попытка исчерпать их очарование и вкусить их предметность и бесконечное разнообразие, отказываясь от всего, что противоречит естественному желанию полностью принять и осуществить свой жизненный потенциал. Попытка проникнуть на более глубокий уровень реальности, открыть истины, ускользающие от чувств, в горизонте, доступном лишь разуму благодаря его способности пронзать завесу явлений — всё это лишь свидетельство недоверия к преображающей силе жизни, к её способности постоянно разыгрывать захватывающие представления, в которых в каждый миг на карту поставлена непостижимая судьба человечества. Для Чорана все эти усилия тщетны: они лишь преумножают огульный нигилизм, необъяснимое отвращение к жизни, которое не поддается объяснению и расшифровке. Оно всегда скрывает свою сущность за привлекательным образом, оберегая его новизну и притягательность: «За нашим миром нет никакого другого; ничто ничего [за собой] не скрывает. Как бы ты ни копал в поисках сокровищ, копание будет напрасным: золото рассеяно в духе, но сам дух далёк от золотого. Поносить жизнь бесполезными анахронизмами? Следов не найти. Да и кто бы мог их оставить? Ничто не оставляет пятен. Какие шаги могли бы уйти под землю, если нет никакого “под”?».

Имплицитная гносеология, которую можно обнаружить в текстах Чорана, соответствует его видению вселенной как анархического скопления сил. Она явно вдохновлена Ницше и перенимает все ключевые элементы концепции знания и истины немецкого философа. Для Чорана знание — это форма хищного инстинкта, управляющего человеком, средство, с помощью которого он стремится расширить своё господство над миром, не проявляя никаких особых добродетелей или иных намерений, кроме воли к господству: «В знании обнаруживают себя инстинкты хищного зверя. Ты хочешь овладеть всем, сделать всё своим — а если оно не твоё, ты хочешь разбить его вдребезги. Как могло бы что-нибудь ускользнуть от тебя, когда твоя безмерная жажда пронзает потолок, а твоя гордость созидает радуги над бездной идей?!».

Чтобы населить вселенную достаточным количеством понятийных существ и замаскировать первозданную пустоту бездны, лежащую в основании всего человеческого существования, чтобы скрыть бессмысленность, таинственным образом властвующую над каннибальским метаболизмом жизни, необходимо постоянно держаться за иллюзии, набрасывать сетку из убеждений, достаточно прочную, чтобы позволить себе комфортно выживать. Это не позволит даже мимолетным взглядом лицезреть фоновую драму — яростное представление роста и упадка, рождения и иррационального стремления к разрушению: «Люди верят во что-то, чтобы забыть, кто они есть. Зарываясь под идеалами и прижимаясь к идолам, они убивают время всевозможными верованиями. Ничто не причинило бы им более страшной боли, чем пробуждение на вершине груды приятного самообмана — лицом к лицу с чистым существованием».

Как и Ницше, Чоран замечает единящий характер производных разума. Они действуют как фильтры, препятствующие восприятию множественной реальности и непрерывной эволюции всего сущего, конструируя структуру стабильного мира, однородного и тождественного самому себе. Если же мир в действительности представляет собой адскую череду ощущений, ужасную карусель вечно устаревающих форм, театр уникального и неповторимого, то наш гносеологический аппарат постоянно работает над искусным искажением этих аспектов существования. Он заменяет их удобным образом, в котором постоянство, непрерывность, измеримость и предсказуемость становятся опорами, которые помогают людям убедить себя, что они ступают по твёрдой почве.

Застывание реальности происходит прежде всего благодаря языковому фильтру, который стремится заключить потенциально сходные ситуации в гнетущие рамки тождества. Тем самым лингвистический отбор отдаёт предпочтение выравниванию и стандартизации в ущерб [неопосредованному и] прерывистому видению, способному точно улавливать различия и несоответствия, представленные к восприятию чувствами. Задача понятий состоит в том, чтобы успокоить мир, сделать его областью внутри «Я», в которой нет места непредсказуемости или случайности. В ней всё подчиняется законам разума, следуя их неизменному порядку и пресекая вмешательство аффекта или чувственности.

Все эти наблюдения подводят Чорана к принятию теории истины, предложенной Ницше. Прежде всего он замечает, что истины, к которым апеллируют люди, представляют собой не что иное, как систематическое оболгание реальности и поклонение набору полезных заблуждений, делающих жизнь возможной. Поэтому «жить — значит быть мастером в распознавании ошибок». Этот тип истины руководит всем процессом приспособления человека к реальности, с мрачным наслаждением устраняя фикции, которые пытаются поменять её подлинный облик. Эта истина напоминает правдивость¹³ (курсив мой. — М. Е.). из фрагментов Ницше. Однако если в случае немецкого философа главным импульсом, стоящим за этим стремлением, является пугающая необходимость познать окончательную истину, «реальную истину», а её движущей силой выступает страсть к познанию, то у Чорана дело обстоит иначе.

Для поисков такого рода определяющим элементом является ослабленный жизненный инстинкт, который проявляет себя изнутри и ставит под угрозу выживание из-за нехватки [жизненной] энергии. Это опасная болезнь, угрожающая самому бытию: «Истина — как и всякое уменьшение иллюзии — появляется лишь при скомпрометированном жизненном инстинкте. Когда инстинкты уже не способны поддаваться очарованию ошибок, в которые впадает наша жизнь, они заполняют пустоту катастрофой ясности. Начинаешь видеть вещи такими, какие они есть, и после этого уже невозможно жить. Без ошибок жизнь — это пустынный бульвар, по которому бродишь, словно перипатетик печали».

Чоран в большей степени, чем Ницше, подчёркивал опасности, которые подобное знание несёт для жизни, учитывая разрушение иллюзий, к которому оно приводит. Он склонен видеть в нём первородный, неискупимый грех против природы, угрожающий вырвать человека из иррационального потока жизни и ввергнуть его в бредовую и фатальную одержимость поиском истины. Эта одержимость непрестанно противопоставляет сознание естественному и бессознательному развитию, тем самым создавая, по Клагесу, непреодолимые трудности на пересечении между духом и жизнью: «Поскольку всякое знание равно утрате — бытия, существования — любой вид знания несёт с собой усталость, отвращение к бытию и определённую отчуждённость. Акт познания лишь увеличивает нашу дистанцию по отношению к миру и делает положение человека еще горче».

Следование разрушительной ясности приводит к тому, что вся мнимая структура мира ставится под вопрос. Оно несёт в себе опасность распада, подчинения безумной карусели неопределённостей, вызовов и разрывов бытия. Тем самым, жизнь может беспрепятственно разрастаться и развиваться [только] под сенью набора воображаемых конструкций, служащих сугубо утилитарным целям. Чтобы обеспечить упрочение жизни, создать должные условия для ее проявления, необходимо случайным образом принять на веру определённый набор истин и принципов. Жизнь должна действовать без постоянного вредоносного вмешательства рефлексии, которая подавляет жизненный импульс и ниспровергает самую сильную убежденность: «Человек или эпоха должны бессознательно дышать безусловными первоосновами принципа, чтобы суметь его распознать. Познание разрушает всякий намек на уверенность. Как предельное проявление разума, сознание является источником сомнений, которые могут быть побеждены лишь в сумерках пробуждённого духа».

Однако это лишь один из уровней мышления Чорана, которым не исчерпывается вся совокупность его размышлений об истине. Подобно Ницше, он стремится уловить двойственную природу истины, вечное противоборство между откровением и сокрытием, неистовое преумножение масок и перспектив, ведущее к провозглашению типа истины, близкого двуликой истине Ницше¹⁴. Мысль Чорана направлена именно на сохранение творческой динамики жизни в неприкосновенности, на тонкий подход к её противоречивым аспектам, чтобы не подвергать жизнь опасности посредством устранения защитного покрова из фикций, необходимого для расширения жизненного потока. Вместе с тем не должно возникать и посягательства на фоновую текучесть мира, на его множественность и изменчивость. Героический подтекст существования в мире играет главную роль в ранних текстах Чорана, он отражается и в его понимании знания и истины. Он отвергает как пассивный конформизм, заключающийся в принятии одомашненной вселенной, так и безоговорочную победу и опасное воодушевление, самоубийственный инстинкт, служащий уничтожению заблуждений, необходимых для выживания.

Предостерегая от опасностей знания и от той злополучной роли, которую оно может сыграть в силу своей жизнеугрожающей природы, молодой Чоран не удовольствовался покорным принятием истины как полезного заблуждения¹⁵. Он яростно критикует лежащую в ее основе идею достоверности и восстает против нее, прежде всего из-за посредственных стандартов и менее драматичного видения мира, к которым она приводит. Искусственное производство смысла служит лишь трусливому поиску стабильности и определенности, выступая в качестве малодушной лжи. Оно отрицает само проявление жизни в столкновении с вырвавшейся на свободу кавалькадой явлений и склонно обесценивать агоническую эмоцию, ту интенсивность, которую невозможно уловить в эфемерной, спонтанной форме.

Борьба с определённостью ведётся во имя творческой искрометности природы, во имя парадоксального представления, устроенного взрывной непредсказуемостью жизни. Принятие непогрешимого основания, введение несомненных центров смысла, строгое и добровольное ограничение всего пространства существования равнозначны сужению потенциала неожиданных порождений и признанию [строгих] форм и ограничивающих принципов. Этим утверждается безоговорочная победа над яростной материей эволюции, над демонической стороной её неструктурируемых составляющих. Так, в свою очередь, создается иллюзия контроля над глубинной иррациональностью мира: «Давайте не будем строить нашу жизнь на определенности. Мы не поступим так, поскольку нет у нас этой определенности и мы недостаточно трусливы, чтобы изобрести определенность стабильную и окончательную. Где в нашем прошлом мы могли бы найти определённость, твердые основания, на которых можно было бы удержаться или которые могли бы нас поддержать? Разве не в тот момент начался наш героизм, когда мы начали осознавать, что жизнь может вести лишь к смерти, и всё же не отказались от ее утверждения? Нам не нужна определенность, ведь мы знаем, что ее можно найти лишь в страдании, печали и смерти — слишком напряженных и длительных, чтобы быть чем-то меньшим, чем абсолют».

Решение Чорана также позаимствовано из текстов Ницше. Оно состоит в принятии мировоззрения, в котором явления совмещают в себе противоположности и подрывают логику непротиворечивости. В нем уживаются истина и ложь, реальность и вымысел. Эволюция [прим. имеется в виду процесс развития идей и открытие новых истин и умозаключений] становится бесконечной борьбой интерпретаций, падением масок, приводящим к появлению новых. Понятая таким образом истина — это безрассудное наслоение взглядов, непрекращающийся вызов, цепь затруднений и откровений, которые подчинены переполняющей динамике жизни, её неуправляемому пульсу: «Амбивалентность и двусмысленность — часть предельных реальностей. Быть на стороне истины против неё самой — не парадоксальная формулировка, ибо всякий, кто понимает риски и откровения истины, не может не любить и не ненавидеть её. Тот, кто верит в истину, наивен; тот, кто не верит — глуп. Единственно верный путь проходит по лезвию ножа».

Несмотря на свою приверженность [мышлению посредством] парадоксов, Чоран предан ницшеанской идее сил, приводящих в движение все мироздание, и очарован этой динамичной картиной, чрезвычайно соответствующей его темпераменту. Он заимствовал у Ницше и другие ключевые элементы его мысли. О ранних работах Чорана можно с уверенностью сказать, что в них он рассуждал, почти полностью следуя идеям своего учителя, воплощая их на практике и приспосабливая их к собственному стилю. Его мышление целиком движимо классическими ницшеанскими мотивами и решениями, которые он совершенно естественным образом интегрирует в свою философию, считая их подходящими для выражения своего отношения к существованию.